Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Bear

"МАЛОЗНАЧИМЫЙ ПОЛЬСКИЙ ЛИТЕРАТОР..."

 


«Так, в этом ряду оказались такие малозначимые польские литераторы как Ян Барщевский, Ян Чечот, Франциск Бенедикт Богушевич, Винцент Дунин-Марцинкевич и другие им подобные».

Источник цитаты.

 
Книжник

О ПОПОВИЧАХ

 


Давеча при просмотре архивных дел случайно наткнулся на презабавную стихотворную пикировку двух деятелей первой половины XIX в. – некого Дмитрия Валерьяновича Готовцева (служившего по судейской части) и некого Виктора Ипатьевича Аскечинского (коего почтеннейший АИФ, много лучше меня разбирающийся в реалиях того времени, почему-то считает мракобесом и чуть ли не кромешником).

Суть дела: то ли в 1851, то ли в начале 1852 г. господин Готовцев, разобидевшись из-за какого-то пустяка, накропал на довольно гадкий стишок, в котором попрекнул Аскечинского его происхождением из священнической династии. Тот не остался в долгу и разразился ответом, исполненным гордостью за своих предков, содержащим ядовитые уколы в адрес его зоила и выдержанным в духе пушкинского стихотворения «Моя родословная».

Не стал бы уделять этой истории особого внимания, но она показалась мне важной в той мере, в которой она косвенно относится к Яну Барщевскому, который, как теперь известно, тоже был поповичем, и над которым тоже всю жизнь довлели сословные предрассудки. Да, видать, не напрасно он предпочитал умалчивать о своём отце – мерзотный стишок Готовцева ярко иллюстрирует отношение к поповичам в дворянском обществе.

Итак, вот стихотворенье Готовцева:

Collapse )

А вот ответ Аскечинского:

Collapse )

А что, по-моему, достойно ответил.

Кстати, любопытная деталь: в 1846-1849 гг. Аскечинский жил в Житомире. Как раз тогда неподалёку в Чуднове гостил Барщевский. В принципе, теоретически, они вполне могли быть знакомы.

 
Фото

170 ЛЕТ НАЗАД ЦЕНЗУРОВАН ЧЕТВЁРТЫЙ ТОМ "ШЛЯХТИЧА ЗАВАЛЬНИ"

 




Ровно 170 лет назад, 22 марта 1846 г. (3 апреля по новому стилю), цензор Игнатий Иакинфович Ивановский подписал разрешение на публикацию IV тома «Шляхтича Завальни».

 
Фото

ВОЛНЫ ИНТЕРЕСА К ЯНУ БАРЩЕВСКОМУ

 


Некогда Елена Михайловна Апенко отметила, что динамика интереса к писателям и их книгам в обществе имеет волнообразный характер. Вспомнил об этом, просмотрев статистику посещения данного ЖЖ за последние три с небольшим года.



Большинство посетителей сайта приходят на него через поисковые системы. Легко заметить, что ежегодно возникает два максимума посещаемости – малый и большой. Малый максимум приходится на вторую половину ноября и достигает значений 100-150 сеансов в сутки. Большой максимум приходится на вторую половину января и первую неделю февраля, достигая значений 400-650 сеансов в сутки.

Чем же обусловлена столь чёткая периодичность? Тематика поисковых запросов не оставляет сомнений в её причине: большинство формулировок представляют собой вариации словосочетаний «алегарычны сэнс вобраза белай сароки» и «алегарычны сэнс вобраза плачки и сына буры». Стало быть, основная доля посетителей ищут материал для школьного сочинения, а максимумы приходятся, соответственно, на период, когда приходит время это сочинение писать. Наличие двух пиков (малого и большого), насколько я понимаю, связано с тем, что в Беларуси реализуется две программы по Белорусской литературе, изучение творчества Барщевского в которых происходит в разное время. Было бы интересно сравнить приведённый график с учебными планами белорусских школ.

 
Фото

"БЕДНЫЙ МАЛЬЧИК! ЕГО ЗАСОСАЛО КОРОВЬЕ БОЛОТО!"

 


Вот за что ценю книги Полякова, так за то, что пишет он о том, в чём хорошо разбирается. «Сто дней до приказа» написал, сам отслужив в войсках, «Козлёнка в молоке» – повращавшись в среде литераторов, «Гипсового трубача» – приняв участие в создании нескольких фильмов. Новый роман Юрия Михайловича «Любовь в эпоху перемен» повествует о мире журналистов 1980-х - 2010-х гг. и потому тоже написан со знанием предмета.



Однако, в отличие от героев его прежних книг, Гена Скорятин не вызвает сочувствия или сопереживания. Честный и трудолюбивый мальчик, талантливый и старательный студент, яркий и честный молодой журналист оказывается в перестроечном либеральном болоте и там, незаметно для себя, постепенно, шаг за шагом, превращается в политического куртизана, которого хозяева используют, как не снилось и филиппинским шлюхам. Эта трансформация происходит совершенно незаметно и для читателя – отследить черту, которую он перешёл, тот момент, когда он начал становиться «журналюгой», – практически невозможно. Друзья отдаляются постепенно, родителей он видит день ото дня всё реже, и, наконец, вся его жизнь – на работе и дома – погружается в среду тех странных людей, для которых страна – не Родина, а объект эксплуатации, народ – не братья и сестры, а манипулируемое и презираемое чужеродное быдло. Причём он прекрасно понимает, какие гуанопольские шустрики собрались рядом с ним. И улыбается же ему удача, появляется же возможность покинуть этот круг, уйти в свою стаю, как ушли некоторые из друзей его юности. Но работа в родной газете для него – высшая ценность, единственная представимая форма существования, а из семьи не пускает инстинкт отцовства. Хозяева же, превосходно понимая его натуру, восхитительно мягко и безжалостно управляют им – вот ведь парадокс: умными людьми управляют хитрые люди! И вот ведь ирония: насмехаясь в душе над зашедшим в редакцию юродивым, помешанным на теории заговора, Гена до последнего момента не осознаёт, что сам является шестерёнкой-шестёркой этого заговора.

Признаться, на протяжении всей книги я думал, что Скорятина пристрелят за то, что слишком много знает, да видать автор пули пожалел. Впрочем, это правильно, почётная смерть от пороха и свинца – не для журналюг, подыхать им следует самим. Под забором у своих хозяев. Лишившись по мановению их пальца всего, всего того, что составляло их никчемушную жизнь. Вернее, не лишившись, а поняв, что на самом-то деле они ничем и не обладали! Что просто отдали дарованную Богом жизнь, отдали свой талант, свой труд за иллюзию – «за рюмку водки и феномен»...

В общем, книга восхитительная, мелкие огрехи (например, американские коммунисты ну никак не могли, закусывая водку салом, бормотать слово «holesterin» – только «cholesterol») отнюдь не портят её. Нобелевскую премию за этот роман, разумеется, никогда не дадут, поэтому от всей души рекомендую прочесть его, не пожалеете.

 
Книжник

КАКОЙ АРХИВ, ТАКИЕ И НАРУШИТЕЛИ

Давно заметил, что в библиотеках и в архивах начальство обожает наводить трепет на посетителей посредством вывешивания на видных местах приказов о суровых наказаниях читателей за разнообразные проступки. Как бы во устрашение остальным. Чтобы безобразий не нарушали. Ну, то есть, как в прежние времена вывешивали на площадях объявления о расстрелах, а ещё раньше – оставляли на видных местах отрубленные части тел четвертованных и даже целых висельников.

Был вчера в Архиве древних актов в Москве, смотрю, висит в читальном зале один такой. Приказ, в смысле. За неоднократные нарушения правил использования архивных документов, бла-бла-бла, лишить права доступа в архив на такой-то срок исследовательницу – вы не поверите! – Воронцову-Вельяминову!

И ведь не первоапрельский приказ-то. Это, типа, как запретить какому-нибудь Пушкину ходить в Рукописный отдел Пушкинского дома или какому-нибудь Ратманову – в Военно-морской архив.

Кстати, о птичках: а ведь Ратманов тот самый оказался – Макар Иваныч. Ай да Барщевский, интересные знакомства водил он в столице...